ВЕСЬ МИР НАСИЛЬЯ МЫ РАЗРОЕМ...

      Именно «разроем» было написано в первоначальном варианте перевода «Интернационала». Но это слово не понравилось не то Троцкому, не то Ленину и его заменили на «разрушим», хотя оно вовсе и не рифмовалось со словом «построим». Рыли до основания, а строили наспех, привлекая к строительству нового мира и общества человеческий материал, который находился под руками.

В Корце отца избрали председателем ревкома. Местный, пролетарий, фронтовик, большевик. Прогнившая насквозь монархия осточертела всем. Как безмерная роскошь одних и безысходная нищета других. 

Иван Михайлович с женой Антониной Анастасьевной,
старшим сыном Петром и внучкой Людой

  В составе ревкома было одиннадцать членов и среди них Фишка и Залман. Фишка до революции содержал бордель, где зарезал загулявшего купца, эа что и попал на каторгу. Туда же угодил и Залман, вырезавший семь еврейских семей. Революция освободила обоих и домой они вернулись великомучениками. Жертвами царизма. Политкаторжанами. И, конечно же, большевиками. Отец поначалу доверял им, считая, как и Полутора, «истинными революционерами». Полутор был питерский студент, который в 1905 году вывел в городе Ровно на демонстрацию целую колонну, в которой был и семнадцатилетний отец.
      Отец вершил в ревкоме все дела по правде, по совести, поскольку законов тогда еще не было, за что получил кличку Иван Справедливый.
      Как-то утром, идя на службу, он у костела увидел толпу, в центре которой стоял бледный и растерянный католический священник – ксендз. – В чем дело? – поинтересовался отец.
      – Да вот контру решили шлепнуть. Оружие в подвале костела прячет, сволочь, – крикнул кто-то из толпы.
      – Шлепнуть всегда успеете, давайте вначале проверим! Толпа послушала председателя ревкома. Проверили и ничего не нашли. Оказалось, мальчишка, лазавший в сад за яблоками и получивший нахлобучку от ксендза, оговорил его...
      Когда Корец внезапно ночью захватили белополяки, отца арестовали и повели на расстрел. Было утро. В это время ксендз на веранде пил чай с полковником. Мимо проводили отца, ксендз закричал конвоирам: – Куда вы ведете этого человека? – Расстреливать. Он, пся крев, большевик! – Отпустите его, он спас мне жизнь! Отца подвели к полковнику. Тот спросил: – Ты в самом деле спас жизнь пану пробощу?  – Я только восстановил справедливость, – отвечал отец. – Ты честный человек.  Отпустите его, – приказал полковник. – Вы отпустите, другие схватят... – Никто не схватит, я тебе выпишу пропуск.
      И выписал. И отец благополучно пробрался в Житомир.
      

      Кто был никем, тот стал ничем

      Отцу пришлось пережить три голодовки.В 1921 году, когда свирепствовали голод и тиф, умирает его жена Анна. Из окопов Первой мировой и Гражданской войн вернулись домой люди, которые семь лет стреляли и убивали. Смерть стала их ремеслом. Даже в небольшом городке, где все знали друг друга, и в дневное время опасно было появляться на улице. Законов не было, милиции тоже, а новая власть верила, что с построением социализма эти родимые пятна капитализма исчезнут сами по себе. Но когда бандитизм в стране достиг апогея, Ленин дал приказ Дзержинскому покончить с ним. И «железный Феликс» выпустил на бандюг чекистов.
      – Ночью чекисты на машинах проехали по адресам, арестовав   бандитов, их вывезли на кладбище, и расстреляли. После этого в городке стало тихо и спокойно.
      1933 год отец вспоминал с содроганием и слезами. Он говорил нам, что страшнее гражданских войн и голодоморов бед для людей не бывает. В Гражданскую войну на его глазах красный кавалерист зарубил насмерть беляка, в котором потом узнал отца. Он спрыгнул с лошади, обнял труп отца и пустил себе в висок пулю из револьвера. А во время голода 1933 года соседи вначале съели сына, а потом решили съесть дочь. Девочка сбежала. Родителей-людоедов расстреляли.
      – Сынок, никогда в жизни не лезь в политику, держись от нее подальше. Влезешь в дерьмо – святая вода отмоет, влезешь в политику – не отмоешься никогда. Поэтому все его дети стали медиками и моряками, но никто не польстился на политическую карьеру.
      Наша семья чудом выжила в том страшном году. Когда была съедена мука, полученная в Торгсине за обручальные кольца, отец решил бежать с семьей в Ленинград. Перед Питером на станции Дно свирепствовали заградотряды. Людей снимали с поездов и отправляли обратно. Сняли с поезда и нашу семью, но, к счастью,  заградотрядом командовал бывший командир эскадрона, в котором служил отец.
      – Бери, Иван, детей и дуй под вагонами в лес, – сказал отцу бывший таращанец и тем спас нашу семью. Вместе с другими беглецами с Украины они две недели прожили в лесу возле станции Суйда. Мать с отцом днем искали работу, а дети просили милостыню на церковной паперти и у магазинов.
      Голод 1947-го хорошо помню я сам. Послевоенная разруха усугубилась засухой. У магазинов за хлебом выстраивались длинные очереди. Мама поднимала меня в четыре часа ночи и посылала за хлебом.
      Однажды у меня кто-то вытащил в сутолоке хлебные карточки. В начале месяца, на всю семью. Я шел домой, ревя во весь голос. Боялся, что отец меня будет пороть нещадно. А он тоже заплакал и ушел в другую комнату, даже не тронув меня пальцем.
      В 1963 году, получив в Сахалинском пароходстве полугодовой  отпуск за три года и кучу денег, я приехал домой. Мама в честь приезда сына изощрялась в своем кулинарном искусстве. Как-то спросила меня, что бы я хотел поесть? Я попросил испечь мне корж, которым она часто снабжала меня, отправляя в школу в 1947 году.
      

      Сry, baby, cry !

      плачь,  дитя, плачь !

      (из песни ансамбля «Роллинг Стоунз»)
      Корец, в котором отец летом 1918-го возглавил ревком, в те времена был пограничным городком, через который многие выезжали в Польшу. Но вывозить разрешалось не более пятидесяти рублей золотом на человека.
      Какой-то солидный петербуржец ехал туда с женой, тремя малыми детьми и няней, имея при себе шестьсот рублей. Дело было вечером. Отец объяснил ему, что такую сумму денег вывозить нельзя и пообещал утром уточнить этот вопрос в губернском совете по телефону.
      На следующий день, придя на службу, отец обнаружил на столе стопку золотых монет. Напротив него сидели Фишка и Залман, о чем-то переговариваясь и посмеиваясь.
      – Бери, Иван, это твоя доля, – сказал Фишка. – Какая доля? – не понял отец. – Мы того барина вместе с семейкой кокнули, а денежки поделили, – пояснил Залман.
      – С бандитами и убийцами мне не по пути, – заявил отец. Он положил на стол печать, партбилет и револьвер, после чего покинул кабинет навсегда.
      Я родился 18 августа 1937 года в Житомире. Отец в то время работал обойщиком на авторемонтном заводе, неплохо зарабатывал. Петя, Валя и Люба училиль в школе.
      Из нашего двора по ночам «черная Маруся» – энкаведистская «эмочка» – всякий раз увозила кого-то из мужчин. Каждое утро соседки встречали маму вопросом: Ивана Михайловича еще не взяли? Никто из увезенных энкаведистами домой больше не возвратился. Всех расстреляли в подвале НКВД, под рокот мотора «полуторки». Расстрелянных «врагов народа» по ночам возили на Смолянку, сбрасывали в ров и наспех засыпали землей.
      Когда немцы взяли Житомир, летом 1941-го согнали на Смолянку военнопленных и заставили их раскапывать ров. Между деревьями были натянуты бельевые веревки, на которых вывешивалась одежда убиенных. Из города и окрестных сел туда потянулись люди. Сын узнавал одежду отца, отец– сына. Немцы тут же поставили несколько столов, усадили за них писарей и записывали желающих служить в полиции. И не было пощады от этих полицаев ни коммунистам, ни комсомольцам, ни евреям. Так зло порождало зло.
      Как-то сентябрьской ночью в дверь нашей квартиры постучали незванные гости. В комнату вошли трое в черных фуражках, коротких пиджаках, но в сапогах и галифе.
      – Устименко Иван Михайлович? – спросил старший. – Так точно!  – по-военному отвечал отец. – Где вы родились? – В городе Ровно.– А может быть Ромны? – продолжал старший.
      – Нет, в городе Ровно. Ромны – это в Полтавской области. – А Ровно находится в Польше ... – До революции он входил в состав Российского государства. – Вы переписываетесь с кем-то из родственников? – Нет. Мой брат давно умер, сестра Женя живет в Керчи, а мать с нами, в Житомире. – Одевайтесь! – приказал старший.
      – Два часа ночи, проснулись все, – вспоминала мама. А ты ревешь – заходишься. Я пытаюсь тебя унять. Отец говорит мне: Тося, собери пару белья и дай несколько рублей. Я иду в другую комнату. Слышу хлопок двери, шум мотора. Возвращаюсь, отец качает тебя на руках, «черных ангелов» нет.
      Отцу, наверное, просто повезло. Среди энкаведистов не все были палачами и безжалостными исполнителями злой воли. Можно предположить, что старший группы, глядя на троих малых деток и плачущего младенца, рассудил, что расстреляв рабочего и осиротив этих малышей, он не принесет пользы стране победившего пролетариата.
      В рассказе Шолом-Алейхема «Тевье-молочник» мне запала в память фраза, которой всякий раз заканчивается печальное повествование о горестях:
      – Пане Шолом-Алейхем! Давайте поговорим о чем-нибудь веселом. Что слышно на счет холеры в Одессе?!

              1963г. Сахалинское пароходство.
Борис  Иванович Устименко с отцом Иваном Михайловичем.

  Белгород-Днестровский.
      18.12. 2007 г.
      Борис Устименко.
      Фото из  семейного архива автора.

Комментарии разрешено оставлять только зарегистрированным пользователям.
Войдите в систему или зарегистрируйтесь.